Номер-1
Яков Полищук
Купил мой приятель новую машину и попросил меня помочь ему зарегистрировать ее в ГАИ. Очереди там дикие, а я мало того, что служил в милиции, так еще наш отдел располагался в одном здании с ГАИшниками, я их всех отлично знал, со многими приятельствовал…
В общем захожу я в кабинет начальника МРЭО, а у него сидит солидный такой кавказский джигит – по золотой печатке на каждом пальце. И говорит:
- Слюшай, дарагой. Очень тебя уважаю, спасибо тебе номера дал хороший…001, только буквы не те! Панымаещь? Не могу я с этим номером ездить… Забери его, а? А мне дай другой…
Я просто офигел. Ничего себе думаю, заявочки… Бедный майор, как он выкрутится?… А тот спокойно так:
- Ладно, не хочешь, как хочешь… Давай сюда.
И ко мне поворачивается.
- Тебе чего?
- Да машину, говорю на учет поставить… И номера.
- Понятно. Такие пойдут? – забирает у джигита номера и протягивает мне... Х 001 ЕР.
Copyright © 2005
Полная версия этой страницы: Байки из Интернета
Футбол
Яков Полищук
Когда-то они жили в одном районе , учились в одной школе. Играли в футбольной команде « Коммунальник» - один в нападении , второй - на воротах. Потом их пути разошлись: первый окончил мед. Институт и стал хирургом, второй, пройдя через разное, - бандитом. Нет, не рядовым «быком» - пехотинцем, был в авторитете. Они продолжали изредка встречаться, но скорее по инерции: новые интересы, знакомства почти не оставляли времени. Для простоты изложения буду называть их дальше так: Бандит и Доктор.
Однажды Доктор решил поменять свою трехлетнюю «восьмерку» на новую «десятку». Чтобы доплатить разницу занял денег у Бандита: для того дать в долг немного штук баксов проблемы не составило. По пути из автосалона Доктор заскочил в офис к Бандиту показать «тачку». Осмотрев «десятку» (металлик, электропакет, люк), Бандит предложил обмыть покупку. Отказаться было невозможно. Стол накрыли тут же в офисе.
Прилично выпив и захмелев, Доктор и Бандит окунулись в воспоминания молодости. Вспоминали общих знакомых, случаи из той жизни. Коснулись футбола, вспомнили свою команду, как играли.
- А что, толстяк, - изрядно захмелевший Доктор хлопнул Бандита по плечу. - Форму, небось, потерял? Пьянки, бабы...Тебя сейчас поставь в ворота, ни одного мяча не возьмешь...
- Да ты чо?! Да я!..
- Да ладно, боров, ожирел, заплыл...
Слово за слово: поспорили. При свидетелях решили: завтра на стадионе Бандит встанет в ворота, Доктор будет бить десять пенальти. Если забьет пять голов - получит «шестисотый» Бандита, если больше - к тому плюс двадцать штук баксов и долг будет прощен. Если забьет меньше - отдает Бандиту свою «десятку» и долг остается за ним.
У Доктора не было формы. Бандит вызвал двух парнишек:
- Быстро смотайтесь в город, найдите комплект формы и бутсы. У тебя какой размер? Берите самое лучшее - фирменное. Мяч футбольный - тоже фирменный. Потом арендуйте на завтра на девять утра стадион. Наш «Коммунальник» тебя устроит?
Наутро они вышли на футбольное поле. Что говорить ... Доктор смог забить только четыре мяча...
Хотелось закончить так: Бандит не стал забирать у Доктора машину , а кроме того в память старой дружбы, простил долг. К сожалению, так бывает только в кино.
Когда Доктор попытался уговорить Бандита не забирать «десятку» , тот ответил:
- Эх , брат, я всю жизнь чужое забираю, как же я свое-то не возьму...
ЗЫ. Дружба дружбой, а табачок - врозь
Яков Полищук
Когда-то они жили в одном районе , учились в одной школе. Играли в футбольной команде « Коммунальник» - один в нападении , второй - на воротах. Потом их пути разошлись: первый окончил мед. Институт и стал хирургом, второй, пройдя через разное, - бандитом. Нет, не рядовым «быком» - пехотинцем, был в авторитете. Они продолжали изредка встречаться, но скорее по инерции: новые интересы, знакомства почти не оставляли времени. Для простоты изложения буду называть их дальше так: Бандит и Доктор.
Однажды Доктор решил поменять свою трехлетнюю «восьмерку» на новую «десятку». Чтобы доплатить разницу занял денег у Бандита: для того дать в долг немного штук баксов проблемы не составило. По пути из автосалона Доктор заскочил в офис к Бандиту показать «тачку». Осмотрев «десятку» (металлик, электропакет, люк), Бандит предложил обмыть покупку. Отказаться было невозможно. Стол накрыли тут же в офисе.
Прилично выпив и захмелев, Доктор и Бандит окунулись в воспоминания молодости. Вспоминали общих знакомых, случаи из той жизни. Коснулись футбола, вспомнили свою команду, как играли.
- А что, толстяк, - изрядно захмелевший Доктор хлопнул Бандита по плечу. - Форму, небось, потерял? Пьянки, бабы...Тебя сейчас поставь в ворота, ни одного мяча не возьмешь...
- Да ты чо?! Да я!..
- Да ладно, боров, ожирел, заплыл...
Слово за слово: поспорили. При свидетелях решили: завтра на стадионе Бандит встанет в ворота, Доктор будет бить десять пенальти. Если забьет пять голов - получит «шестисотый» Бандита, если больше - к тому плюс двадцать штук баксов и долг будет прощен. Если забьет меньше - отдает Бандиту свою «десятку» и долг остается за ним.
У Доктора не было формы. Бандит вызвал двух парнишек:
- Быстро смотайтесь в город, найдите комплект формы и бутсы. У тебя какой размер? Берите самое лучшее - фирменное. Мяч футбольный - тоже фирменный. Потом арендуйте на завтра на девять утра стадион. Наш «Коммунальник» тебя устроит?
Наутро они вышли на футбольное поле. Что говорить ... Доктор смог забить только четыре мяча...
Хотелось закончить так: Бандит не стал забирать у Доктора машину , а кроме того в память старой дружбы, простил долг. К сожалению, так бывает только в кино.
Когда Доктор попытался уговорить Бандита не забирать «десятку» , тот ответил:
- Эх , брат, я всю жизнь чужое забираю, как же я свое-то не возьму...
ЗЫ. Дружба дружбой, а табачок - врозь
— Разувайся.
— Зачем? — испуганно спросила Золушка. — Туфельку мерить будем?
— Не «мерить», а «примерять», — наставительно сказал Принц. — Меряют что-то, а примеряют что-то на себя. Вот сразу видно, что тебе, в качестве принцессы, еще подучиться нужно.
— А я и не говорила, что я принцесса! — запальчиво ответила Золушка. — Когда я говорила что я принцесса? Вы спрашивали, я просто молчала.
— Ну да. — вздохнул Принц. — Или молчала, или переводила разговор на другое. Тут-то я и заподознил неладное. У меня всегда, как не принцесса на танцах — так дочь шейха, или «Мисс Сентябрь» из «Плейбоя». А тут даже после шампанского стоит, шатается, за штору цепляется, а интригу мотает.
— Извините, Ваше Высочество, — покраснела Золушка. — Я просто шампанского раньше не пила. Да и не шампанского — тоже.
— Вижу. Оно по твоей комнате и так понятно, что тут в лучшем случае компот из сухофруктов на день рождения.
— Вы меня по туфельке искали?
— По 3D модели. Не туфельки, естественно, а лица. Во дворце камеры видеонаблюдения стоят от проходной до бального зала. Собрали материал, обработали, выдали ориентировку по районам. Я бы раньше тебя нашел, по запросу, но из базы данных королевства тебя каким-то образом удалили… Надо понимать, из-за вопросов, связанных с наследованием. Пришлось местные отделы напрягать. Я вот узнаю — кто заказчик, и кто непосредственно залез в базу данных и вые… выясню, короче, кто, зачем и через кого.
— Но я же в маске была!
— На половину лица. — улыбнулся Принц. — В динамике, если человек разговаривает, остальное по мимике можно реконструировать на компьютере. А по тебе видеоматериала накопилась целая куча. Ты же три раза на балу была. Извини за каламбур. Плюс фоторобот со слов охраны. Дикие вы тут совсем, Золушка… В мировом сообществе ближний космос уже осваивают.
Золушка поникла, всхлипнула, и на всякий случай спрятала ноги в деревянных башмаках под табурет.
— А туфелька тогда зачем, Ваше Высочество?
— А ни зачем. Сказочное легендирование, чтобы панику в королевстве не наводить активностью спецслужб. Пусть думают, что Принц по молодости играется. Туфельки-то волшебные, они на любую ногу садятся. Они и твоим сестрам подошли, и мачехе. И даже лошади. Мы для смеха попробовали лошади на копыто натянуть — подошла точно, по размеру и форме.
— Дело же не в туфельке. — улыбнулся Принц.
— А в том, что я не принцесса, а поломойка, — грустно отозвалась Золушка.
— Ну… Не совсем. По маме твоей информации почти не осталось, судя по всему в базе данных не только тебя одну подправили. Но спецы работают. А по отцу твоему материалы есть, у госслужащих уровень секретности личных дел повыше, туда твои доброжелатели добраться не смогли. Так что все вполне прилично у тебя по отцу. Королевский Лесничий — на военные деньги полковник, а в гражданской табели — начальник департамента. Имел награды и поощрения. Да и какая, впрочем, разница? Дело не в этом. Принцессы не так определяются.
— А как? — тихо спросила Золушка. — Как они определяются?
— Они не врут, не воруют, и не боятся работы, — совершенно серьезно сказал Принц. — Если принцесса моет пол — она моет его лучше других, по-королевски. Она не тащит с бала серебряные ложечки, радуясь тому, что повезло попасть в богатое место. И не врет, что она принцесса, если она не принцесса. Это все, что требует современное мировое сообщество от принцесс — честно трудиться, не красть и не врать. Не родословные, как у спаниелей, не богатство, и уж точно не ножки с обложки.
Золушка с сомнением посмотрела на Принца.
— Странно, от служанок требуют тот же самое.
— Ну, так три правителя из двух доказывают с пеной у рта, что они — «слуги народа», — парировал Принц. А для этого достаточно тех же трех навыков, что и для служанки. Только на качественно ином уровне.
— Как же принцесса может врать что она принцесса, если она принцесса? — поинтересовалась Золушка.
Принц задумался, затем начал ходить по комнате.
— Частный случай «парадокса лжеца» — буркнул Принц. — Эпименид Критский. Все критяне — лжецы. Верить ли ему, если Эпименид — сам критянин?
— Что? — растерянно спросила Золушка. — Кто критянин?
— Неважно. Проехали. Напрягу своих ученых — пусть ищут решение частного случая парадокса. Боже, как трудно жену искать! Вроде сердце привело, а надо все логически обосновывать!
Принц подошел к окну и открыл створки. На подоконник тут же запрыгнула белка и поскакала к Золушке — за орехами. Некоторое время наследник престола собирался с мыслями.
— Ну, в общем, ты же мне не врала? Тогда, на балу?
Золушка покраснела еще сильнее, и задвинула ноги в битых башмаках дальше под табурет. Белка самовольно забралась к ней в карман фартука и хрустела оттуда орехом. Принц терпеливо ждал ответа.
— Лучше молчать, чем врать? — наконец не выдержал Принц. — Слушай, мы с этими парадоксами никогда до конца сказки не дойдем. Ты просто скажи, своими словами.
— Я… фантазирую иногда немножко, — еле слышно ответила Золушка.
— Ну, это совсем другое. Фантазия отличается от лжи тем, что не преследует личной выгоды при заведомом причинении ущерба другим. Кстати, кто черепицу на доме перекладывал? Мужчины в семье нет, сторонние работники не привлекались… что ты на меня смотришь круглыми глазами? Как бы государство налоги собирало, если бы мы не знали, кто чем занят? Особенно если по тебе, Золушка, две недели все спецслужбы королевства работают.
— Я сейчас опять молчать буду, Ваше Высочество.
— Почему? — искренне удивился Принц.
— Потому что я Мачехе обещала никому не говорить. — печально ответила Золушка. — А слово над перед всеми держать, не только перед Принцами.
— Логично, — согласился Принц. — Зато соседи твои такого слова не давали. Ладно, не суть. Хочешь взять с собой что-то на память? Только бери что-то одно. Во дворце все есть. Какую-то мемориалку о прошлом. Платье, вроде от феи осталось. Или ларчик вон стоит с безделушками…
Принц открыл ларец.
— С бусами из рябины и сережками из желудей, — Принц криво улыбнулся и осторожно прикрыл шкатулку.
— Я хочу взять метлу.
Принц ошеломленно открыл рот, потом закрыл его. Потом опять открыл.
— Э-э-э… Золушка. Во дворце этих метелок тысячи. Да и не будет у тебя времени подметать. Там есть кому подметать. У тебя найдется другая работа — гуманитарная политика, здравоохранение, благотворительность, экономика дворца… исполнение обязанностей во время моего отсутствия, ты во дворце спать будешь еще меньше, чем в этой каморке. Нет, ну, советники, конечно помогут, но… ты не думай, принцессой быть — это та еще морока. Наметешься и без метлы.
— Я хочу взять свою метлу на память — твердо повторила Золушка. — Вы же сами сказали, Ваше Высочество — возьми что-то одно на память. Я хочу взять на память метлу.
Принц задумчиво покачался на каблуках, затем подошел к Золушку, сидящей на табурете, поправил на ее голове венок из цветов и присел напротив девушки на корточки.
— Мдаааа, — медленно сказал Принц, глядя в упор на Золушку. — А ты не просто красивая. И не такая дурочка-замарашка, как тебя твоя семейка расписывала. Метлу, говоришь, на память?.. Именно на память, и именно метлу. Знаешь… кажется, долго тебя на принцессу учить не придется. Если придется вообще. Слушай, давай на «ты», ладно? На «вы» — только по официальному протоколу. Это когда иностранные послы или государственный совет.
— Давай.
— Тогда и ты давай. Ногу давай.
— Зачем? — тревожно спросила Золушка, все так же убирая ноги под грубо сколоченный табурет. — Если мерить… то есть примерять, уже ничего не нужно?
— Именно, что будем на этот раз мерить, а не примерять — решительно ответил Принц, извлекая из кармана портновский метр. — Ногу будем мерить!
Посмотрел в испуганные глаза Золушки, вздохнул и уточнил.
— Хрустальные туфельки тебе на заказ делать будем. Легендирование отрабатывать. Должна же наша сказка закончиться так, как написано в ориентировках. Иначе что наши оперативные работники будут на ночь рассказывать своим детям?
© Сергей Носов
— Зачем? — испуганно спросила Золушка. — Туфельку мерить будем?
— Не «мерить», а «примерять», — наставительно сказал Принц. — Меряют что-то, а примеряют что-то на себя. Вот сразу видно, что тебе, в качестве принцессы, еще подучиться нужно.
— А я и не говорила, что я принцесса! — запальчиво ответила Золушка. — Когда я говорила что я принцесса? Вы спрашивали, я просто молчала.
— Ну да. — вздохнул Принц. — Или молчала, или переводила разговор на другое. Тут-то я и заподознил неладное. У меня всегда, как не принцесса на танцах — так дочь шейха, или «Мисс Сентябрь» из «Плейбоя». А тут даже после шампанского стоит, шатается, за штору цепляется, а интригу мотает.
— Извините, Ваше Высочество, — покраснела Золушка. — Я просто шампанского раньше не пила. Да и не шампанского — тоже.
— Вижу. Оно по твоей комнате и так понятно, что тут в лучшем случае компот из сухофруктов на день рождения.
— Вы меня по туфельке искали?
— По 3D модели. Не туфельки, естественно, а лица. Во дворце камеры видеонаблюдения стоят от проходной до бального зала. Собрали материал, обработали, выдали ориентировку по районам. Я бы раньше тебя нашел, по запросу, но из базы данных королевства тебя каким-то образом удалили… Надо понимать, из-за вопросов, связанных с наследованием. Пришлось местные отделы напрягать. Я вот узнаю — кто заказчик, и кто непосредственно залез в базу данных и вые… выясню, короче, кто, зачем и через кого.
— Но я же в маске была!
— На половину лица. — улыбнулся Принц. — В динамике, если человек разговаривает, остальное по мимике можно реконструировать на компьютере. А по тебе видеоматериала накопилась целая куча. Ты же три раза на балу была. Извини за каламбур. Плюс фоторобот со слов охраны. Дикие вы тут совсем, Золушка… В мировом сообществе ближний космос уже осваивают.
Золушка поникла, всхлипнула, и на всякий случай спрятала ноги в деревянных башмаках под табурет.
— А туфелька тогда зачем, Ваше Высочество?
— А ни зачем. Сказочное легендирование, чтобы панику в королевстве не наводить активностью спецслужб. Пусть думают, что Принц по молодости играется. Туфельки-то волшебные, они на любую ногу садятся. Они и твоим сестрам подошли, и мачехе. И даже лошади. Мы для смеха попробовали лошади на копыто натянуть — подошла точно, по размеру и форме.
— Дело же не в туфельке. — улыбнулся Принц.
— А в том, что я не принцесса, а поломойка, — грустно отозвалась Золушка.
— Ну… Не совсем. По маме твоей информации почти не осталось, судя по всему в базе данных не только тебя одну подправили. Но спецы работают. А по отцу твоему материалы есть, у госслужащих уровень секретности личных дел повыше, туда твои доброжелатели добраться не смогли. Так что все вполне прилично у тебя по отцу. Королевский Лесничий — на военные деньги полковник, а в гражданской табели — начальник департамента. Имел награды и поощрения. Да и какая, впрочем, разница? Дело не в этом. Принцессы не так определяются.
— А как? — тихо спросила Золушка. — Как они определяются?
— Они не врут, не воруют, и не боятся работы, — совершенно серьезно сказал Принц. — Если принцесса моет пол — она моет его лучше других, по-королевски. Она не тащит с бала серебряные ложечки, радуясь тому, что повезло попасть в богатое место. И не врет, что она принцесса, если она не принцесса. Это все, что требует современное мировое сообщество от принцесс — честно трудиться, не красть и не врать. Не родословные, как у спаниелей, не богатство, и уж точно не ножки с обложки.
Золушка с сомнением посмотрела на Принца.
— Странно, от служанок требуют тот же самое.
— Ну, так три правителя из двух доказывают с пеной у рта, что они — «слуги народа», — парировал Принц. А для этого достаточно тех же трех навыков, что и для служанки. Только на качественно ином уровне.
— Как же принцесса может врать что она принцесса, если она принцесса? — поинтересовалась Золушка.
Принц задумался, затем начал ходить по комнате.
— Частный случай «парадокса лжеца» — буркнул Принц. — Эпименид Критский. Все критяне — лжецы. Верить ли ему, если Эпименид — сам критянин?
— Что? — растерянно спросила Золушка. — Кто критянин?
— Неважно. Проехали. Напрягу своих ученых — пусть ищут решение частного случая парадокса. Боже, как трудно жену искать! Вроде сердце привело, а надо все логически обосновывать!
Принц подошел к окну и открыл створки. На подоконник тут же запрыгнула белка и поскакала к Золушке — за орехами. Некоторое время наследник престола собирался с мыслями.
— Ну, в общем, ты же мне не врала? Тогда, на балу?
Золушка покраснела еще сильнее, и задвинула ноги в битых башмаках дальше под табурет. Белка самовольно забралась к ней в карман фартука и хрустела оттуда орехом. Принц терпеливо ждал ответа.
— Лучше молчать, чем врать? — наконец не выдержал Принц. — Слушай, мы с этими парадоксами никогда до конца сказки не дойдем. Ты просто скажи, своими словами.
— Я… фантазирую иногда немножко, — еле слышно ответила Золушка.
— Ну, это совсем другое. Фантазия отличается от лжи тем, что не преследует личной выгоды при заведомом причинении ущерба другим. Кстати, кто черепицу на доме перекладывал? Мужчины в семье нет, сторонние работники не привлекались… что ты на меня смотришь круглыми глазами? Как бы государство налоги собирало, если бы мы не знали, кто чем занят? Особенно если по тебе, Золушка, две недели все спецслужбы королевства работают.
— Я сейчас опять молчать буду, Ваше Высочество.
— Почему? — искренне удивился Принц.
— Потому что я Мачехе обещала никому не говорить. — печально ответила Золушка. — А слово над перед всеми держать, не только перед Принцами.
— Логично, — согласился Принц. — Зато соседи твои такого слова не давали. Ладно, не суть. Хочешь взять с собой что-то на память? Только бери что-то одно. Во дворце все есть. Какую-то мемориалку о прошлом. Платье, вроде от феи осталось. Или ларчик вон стоит с безделушками…
Принц открыл ларец.
— С бусами из рябины и сережками из желудей, — Принц криво улыбнулся и осторожно прикрыл шкатулку.
— Я хочу взять метлу.
Принц ошеломленно открыл рот, потом закрыл его. Потом опять открыл.
— Э-э-э… Золушка. Во дворце этих метелок тысячи. Да и не будет у тебя времени подметать. Там есть кому подметать. У тебя найдется другая работа — гуманитарная политика, здравоохранение, благотворительность, экономика дворца… исполнение обязанностей во время моего отсутствия, ты во дворце спать будешь еще меньше, чем в этой каморке. Нет, ну, советники, конечно помогут, но… ты не думай, принцессой быть — это та еще морока. Наметешься и без метлы.
— Я хочу взять свою метлу на память — твердо повторила Золушка. — Вы же сами сказали, Ваше Высочество — возьми что-то одно на память. Я хочу взять на память метлу.
Принц задумчиво покачался на каблуках, затем подошел к Золушку, сидящей на табурете, поправил на ее голове венок из цветов и присел напротив девушки на корточки.
— Мдаааа, — медленно сказал Принц, глядя в упор на Золушку. — А ты не просто красивая. И не такая дурочка-замарашка, как тебя твоя семейка расписывала. Метлу, говоришь, на память?.. Именно на память, и именно метлу. Знаешь… кажется, долго тебя на принцессу учить не придется. Если придется вообще. Слушай, давай на «ты», ладно? На «вы» — только по официальному протоколу. Это когда иностранные послы или государственный совет.
— Давай.
— Тогда и ты давай. Ногу давай.
— Зачем? — тревожно спросила Золушка, все так же убирая ноги под грубо сколоченный табурет. — Если мерить… то есть примерять, уже ничего не нужно?
— Именно, что будем на этот раз мерить, а не примерять — решительно ответил Принц, извлекая из кармана портновский метр. — Ногу будем мерить!
Посмотрел в испуганные глаза Золушки, вздохнул и уточнил.
— Хрустальные туфельки тебе на заказ делать будем. Легендирование отрабатывать. Должна же наша сказка закончиться так, как написано в ориентировках. Иначе что наши оперативные работники будут на ночь рассказывать своим детям?
© Сергей Носов
К вопросу об альтернативной истории
Совершенно секретно
Главное Имперское Управление Безопасности
VI Управление РСХА
Начальнику отдела VI-C "Восток"
Анализ агентурных данных и сведений, полученных из открытых источников, позволяет сделать вывод о том, что в Советском Союзе скрытно ведется широкомасштабная подготовка к воздушной войне. В кинотеатрах демонстрируются патриотические фильмы, прославляющие отвагу и героизм летчиков: "Эскадрилья №5", "Глубокий рейд" и т.д. В крупных городах при содействии комсомольских организаций областного и районного уровня открываются кружки Осоавиахима (Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству) для подготовки летчиков и парашютистов, в которые может вступить любой желающий.
Комплектование зенитных частей для РККА, РККФ и войск ПВО в связи с оборонным значением проводимых мероприятий доверено городским отделениям НКВД. Тщательный отбор кандидатов и решение о зачислении на курсы принимают особые комиссии из трех человек, так называемые "тройки". Сбор и отправка курсантов к месту обучения производятся в ночное время в закрытых автомобилях черного цвета. В связи с предстоящим подписанием советско-германского пакта о ненападении проводится дезинформация населения, распускаются слухи о арестах шпионов, диверсантов и проч.
В целях обеспечения секретности и безопасности при практических стрельбах по воздушным и наземным целям, учебные лагеря размещаются в малолюдных районах с климатическими условиями, совпадающими с предполагаемым театром военных действий. Курсанты таких лагерей проходят по документам как "зэки" или з/к, что является сокращением от слова "зенитчик". На подготовку квалифицированного специалиста отводится несколько лет. Военная форма не выдается, вместо нее курсанты получают рубахи, шаровары и ватники военного покроя, окрашенные в черный цвет.
В программу подготовки входит владение холодным оружием, маскировка, наблюдение, скрытное перемещение личного состава и техники. Большое значение придается знаковой сигнализации, подобно азбуке глухонемых, и особому военно-техническому жаргону. В целях сокращения времени на управление расчетами и прицеливание, команды сокращены до минимума. Например, "ботать по фене" означает "открыть заградительный огонь по группе истребителей Фокке-Вульф-190, приближающихся к обороняемому объекту" и т. д.
Особое внимание уделяется тем, кто "сел по малолетке", то есть к курсантам МЗА - малокалиберной зенитной артиллерии. В задачу расчетов этих легких скорострельных пушек входит частая и незаметная для противника смена огневых позиций. Невзирая на климатические и погодные условия, как то дождь, снег и распутица, орудия при смене позиции перекатываются вручную, без применения механической или гужевой тяги.
В процессе обучения имеют место значительные безвозвратные потери, что объясняется несчастными случаями при массовой перевозке личного состава, техники и боеприпасов, неосторожным обращением с оружием, сложными климатическими и бытовыми условиями, а также изначально низким уровнем технической подготовки новобранцев.
Хайль Гитлер!
Начальник сектора аналитической обработки
Штурмбанфюрер СС (подпись неразборчива)
©перто в инете
Совершенно секретно
Главное Имперское Управление Безопасности
VI Управление РСХА
Начальнику отдела VI-C "Восток"
Анализ агентурных данных и сведений, полученных из открытых источников, позволяет сделать вывод о том, что в Советском Союзе скрытно ведется широкомасштабная подготовка к воздушной войне. В кинотеатрах демонстрируются патриотические фильмы, прославляющие отвагу и героизм летчиков: "Эскадрилья №5", "Глубокий рейд" и т.д. В крупных городах при содействии комсомольских организаций областного и районного уровня открываются кружки Осоавиахима (Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству) для подготовки летчиков и парашютистов, в которые может вступить любой желающий.
Комплектование зенитных частей для РККА, РККФ и войск ПВО в связи с оборонным значением проводимых мероприятий доверено городским отделениям НКВД. Тщательный отбор кандидатов и решение о зачислении на курсы принимают особые комиссии из трех человек, так называемые "тройки". Сбор и отправка курсантов к месту обучения производятся в ночное время в закрытых автомобилях черного цвета. В связи с предстоящим подписанием советско-германского пакта о ненападении проводится дезинформация населения, распускаются слухи о арестах шпионов, диверсантов и проч.
В целях обеспечения секретности и безопасности при практических стрельбах по воздушным и наземным целям, учебные лагеря размещаются в малолюдных районах с климатическими условиями, совпадающими с предполагаемым театром военных действий. Курсанты таких лагерей проходят по документам как "зэки" или з/к, что является сокращением от слова "зенитчик". На подготовку квалифицированного специалиста отводится несколько лет. Военная форма не выдается, вместо нее курсанты получают рубахи, шаровары и ватники военного покроя, окрашенные в черный цвет.
В программу подготовки входит владение холодным оружием, маскировка, наблюдение, скрытное перемещение личного состава и техники. Большое значение придается знаковой сигнализации, подобно азбуке глухонемых, и особому военно-техническому жаргону. В целях сокращения времени на управление расчетами и прицеливание, команды сокращены до минимума. Например, "ботать по фене" означает "открыть заградительный огонь по группе истребителей Фокке-Вульф-190, приближающихся к обороняемому объекту" и т. д.
Особое внимание уделяется тем, кто "сел по малолетке", то есть к курсантам МЗА - малокалиберной зенитной артиллерии. В задачу расчетов этих легких скорострельных пушек входит частая и незаметная для противника смена огневых позиций. Невзирая на климатические и погодные условия, как то дождь, снег и распутица, орудия при смене позиции перекатываются вручную, без применения механической или гужевой тяги.
В процессе обучения имеют место значительные безвозвратные потери, что объясняется несчастными случаями при массовой перевозке личного состава, техники и боеприпасов, неосторожным обращением с оружием, сложными климатическими и бытовыми условиями, а также изначально низким уровнем технической подготовки новобранцев.
Хайль Гитлер!
Начальник сектора аналитической обработки
Штурмбанфюрер СС (подпись неразборчива)
©перто в инете
Влас Дорошевич
Вильгельм Телль
Мы с беатенбергским пастором, вдвоём, сидели на Амисбюле и пили молоко. У нас, в горах, было ещё светло, а в долинах уже наступил вечер. Интерлакен глубоко, внизу, мигал тысячами огоньков, — словно тысячи светляков собрались и держали совет. Розовая Юнгфрау мертвела и одевалась в белый глазет. Был тот час, когда душа человека расположена к размышлениям и мечте. Словно карнавал, звеня огромными звонками, медленно и величественно возвращалось стадо палевых эментальских коров.
— И подумать, — тихо сказал я, — что эти люди, которые только и думают, как бы разбавить молоко водой, — потомки тех, кто, как львы, дрались и умирали за свободу. Быть может, фрейлейн, которая только что плеснула нам тёплой воды в парное молоко, — пра-пра-правнучка самого Вильгельма Телля! Вильгельм Телль! Как актёра, мы знаем его только в героической роли. Среди эффектных декораций. При рёве бури, зигзагах молний, раскатах грома на бушующем Фирвальдштетерском озере. Суровым стрелком, целящим в яблоко на голове родного сына. Прячущимся в диком ущелье, пускающим стрелу в деспота Гесслера. А за кулисами? Как он жил потом? Как умер? Что с ним сталось?
— Предания сохранили нам все подробности дальнейшей жизни Вильгельма! — отвечал пастор. — И старинные летописи их подтверждают.
— Да?
— Да. Стрелок кончил довольно печально. Вначале это был ряд беспрерывных оваций. Вильгельма Телля встречали везде не иначе, как с колокольным звоном и при оглушительных криках «hoch!». Женщины целовали ему руки, дети пели «иодели», девушки украшали его венками из альпенроз и эдельвейсов, мужчины носили на руках. Ему не приходилось совсем ходить пешком. Его так и носили от деревни до деревни на руках. Так что стрелок даже сильно потолстел и ожирел. Свобода была достигнута! Но мало-помалу начинало рождаться недовольство. Первыми стали роптать шляпных дел мастера.
— Конечно, при желании про всякого человека можно наговорить много дурного. Но Гесслер был всё-таки хороший заказчик. Не только сам носил хорошие шляпы, но даже надевал их на палки. Это могло не нравиться некоторым свободолюбивым господам в скверных шляпенках, — но мы, по крайней мере, имели заказы, работу, кусок хлеба сами и давали кусок хлеба рабочим. Конечно, где же там думать о каких-то рабочих господину Вильгельму Теллю. Его дело по горам ходить, орлов стрелять, а не работать! Он в жизнь свою палец о палец не ударил. Откуда же ему знать душу рабочего человека? Что ему простой, рабочий народ? Тьфу!
За цехом шляпочников пошёл цех перчаточников, седельников, оружейников.
— Поздравляем со свободой!
— С голодом точно так же!
— Были бароны, — носили перчатки.
— Бароны заказывали отличные сёдла для себя, для свиты!
— Бароны любили хорошее оружие! Бароны ценили! Бароны платили!
За хозяевами пошли рабочие, оставшиеся без работы.
Вильгельма Телля обвиняли в отсутствии патриотизма.
— Патриоты так не поступают. Истинный патриот заботится, чтобы торговля, промышленность процветали в его отечестве. Истинный патриот думает о трудовой массе! Да! А не гонит от неё благодетелей, которыми она живёт, которые дают ей заказы, работу, хлеб! Так может поступать только враг народа!
Вильгельму Теллю приходилось опасаться выходить вечером из дома.
Безработные обещались сломать рёбра «господину стрелку».
— Вечером-то, брат, в цель не постреляешь!
Недовольство ширилось и росло.
Кто-то задал вопрос:
— В чём же, собственно, подвиг-то Вильгельма Телля?
И все, в один голос, ответили:
— Да ни в чём!
— В том, что он не поклонился шляпе Гесслера?
— Глупо!
— Позвольте, господа, это надо разобрать! Недостаточно ещё кричать: «Гесслер был тиран!» Что он сделал? Повесил шляпу на кол и приказал, чтобы ей все кланялись! Кажется, требование небольшое! И не исполнить даже такого пустячного требования! Я не скажу, конечно, чтобы требование было особенно умно. Но швейцарский народ всегда был рассудителен. От меня требуют, чтобы я кланялся шляпе… Извольте!.. Если это вам может доставить удовольствие… Беды от этого никому никакой не будет… Я не стану из-за таких пустяков поднимать истории… Я поклонюсь. Вы кланялись, Иоганн?
— Разумеется, кланялся. Потом дома мы всегда по этому поводу много смеялись над Гесслером.
— И мы дома смеялись!
— И мы!
— И я кланялся!
— И я!
— Слава богу! Не гвоздями шляпа к голове прибита, чтоб неприятности наживать и для себя, и для других!
— Что ж, выходит, все мы негодяи? Хуже Вильгельма Телля, что кланялись? И я негодяй, и ты, Иоганн, и ты, Готфрид, и ты, Карл, — все выходим дрянь? Один Вильгельм Телль хорош?
Все горожане, кланявшиеся шляпе наместника, чувствовали себя оскорблёнными поступком Вильгельма Телля.
— Он не Гесслеру, — он нам причинил унижение.
— Какой выискался! Один благородный человек во всей стране!
— Выскочка!
— Зазнавшийся хам!
Юристы заметили:
— И к тому же, позвольте! Это был закон! Законно изданный! Законною властью! Можно любить свободу, кто против этого говорит. Но раз закон существует, — его нужно, прежде всего, уважать.
— Вот, вот!
— Свободный человек чтит закон!
— Именно!
— И тот, кто их нарушает, — враг общества, государства, народа, порядка, самой свободы. Преступник! Изменник!
— Хуже!
Некоторые практичные люди пробовали возражать:
— Будем судить по результатам. Однако, из этого родилась швейцарская свобода!
Но ещё более практичные люди возражали им:
— Да, разумеется, хорошо, что это так кончилось. Нам удалось победить. А если бы кончилось иначе? Как же так? Из-за какого-то вздора, из-за глупого самолюбия подвергать опасности всю страну, весь народ!
И все решили:
— Поступок Вильгельма Телля, прежде всего, антипатриотичен! Не национален! Это поступок не швейцарский! Швейцарский народ всегда отличался кротостью, послушанием, повиновением законам. Так мог поступить выродок швейцарского народа! Это — позор страны!
Кто-то пустил даже слово:
— Провокация.
Которое в те времена произносилось как-то иначе.
— Что же, как не провокация? Вильгельм Телль был просто втайне на жалованье у Гесслера. Иначе как же объяснить, что Гесслер его не повесил немедленно, как повесил бы, несомненно, всякого другого? Как объяснить всю эту «комедию с яблоком».
— И потом этот побег!
— Побег очень подозрителен!
В конце концов решили, что о Вильгельме Телле просто говорить не стоит:
— Авантюрист, который не останавливается ни пред чем: ни пред бедствиями страны, ни пред головой собственного сына даже!
Самые мирные граждане, никогда не державшие в руках арбалета и боявшиеся стрелы, даже когда она лежит в колчане, кричали теперь:
— Он трус, ваш Вильгельм Телль! Трус — и больше ничего!
И объясняли:
— Хочешь убить Гесслера? Отлично! Лицом к лицу! Открыто! Это я понимаю! Лук в эту руку, стрелу в эту. Нацелился, натянул. В лоб и между глаз! Это я понимаю! А спрятавшись, потихоньку, откуда-то из засады! Пфуй!.. Трус, трус, — и больше ничего!
— И притом дурак! Возьмите вы самую эту пресловутую стрельбу в яблоко!
— Да и яблоко-то было, вероятно, антоновское. Крупное выбрал!
— Ну, припрятал стрелу для Гесслера на всякий случай. Ну, и молчи! Сознаваться-то потом зачем же? «У меня ещё была стрела, если бы я убил сына».
— Трусы всегда сознаются!
— Хвастовство какое-то! «В случае чего, — для тебя стрелу припас!»
— Чего ж вы хотите! Трусы всегда хвастливы!
И, наконец, самые солидные люди, занимавшие теперь высшие должности в кантонах, решили, что самый разговор о Вильгельме Телле есть «оскорбление добрых нравов».
— Что сделал этот человек? Убил Гесслера. Убийство всегда убийство. И кричать: «Вильгельм Телль! Вильгельм Телль!» — не есть ли это восхваление преступления?
Дамы считали неприличным, если при них произносили это имя.
— Позвольте! Он был арестован, этот господин?
— Был.
— Бежал?
— Бежал.
— Ну, значит, он беглый арестант, и больше ничего. И, извините, я о беглых арестантах говорить в своей гостиной не позволю!
Священники по воскресеньям произносили проповеди против Вильгельма Телля.
— Какой добрый отец, — восклицал священник, — какой добрый отец рискнёт, для спасения своей жизни, жизнью своего ребёнка, своего мальчика, своего единственного дитяти?!
И с удовольствием слушал ропот повергнутых в ужас прихожан:
— Ни один… ни один…
— Где он, этот изверг? Найдётся ли среди вас хоть один?! Пусть выйдет! Чтоб все видели его!
И с удовольствием видел, что никто не выходил.
— Не пожертвует ли, наоборот, всякий добрый отец своею кровью, своей собственной жизнью за свою кровь и плоть, за своего ребёнка?!
— Пожертвует! Пожертвует! Всякий пожертвует!
— И что же, возлюбленные чада мои? Прославляется, бесстыдно носится на руках, бессмысленно украшается чистыми, как горный снег, эдельвейсами — кто? Отец жестоковыйный, чудовище без сердца и души, зверь, стрелявший в яблоко на голове своего невинного малютки!
Рыданья женщин и сдержанный ропот негодования мужчин прерывали проповедника.
И все выходили из церкви с христианской мыслью:
— Негодяй!
Авантюрист, зверь, жестокий отец, выродок, трус, враг народа, — Вильгельм Телль должен был жить в ледниках, на вершинах гор.
Внизу, в долинах, его ждал плохой народный приём.
— Попадись только, продажная душа! Этаким бесчестием покрыть всю Швейцарию!
Он сползал с гор потихоньку, только чтобы продать набитую дичь.
Есть-то ведь надо!
Вы знаете, что он был хороший стрелок. И кормился довольно сносно, охотясь и продавая горожанам дичь, — пока добрые граждане не распустили про него слух, что он продаёт мёрзлых галок за битых рябчиков.
Это окончательно отвратило от знаменитого стрелка народные симпатии.
Конец его, как я уже вам говорил, был печален.
Лишившись заработков, он завёл тир и ездил по ярмаркам.
— Тир для стрельбы Вильгельма Телля.
Он надеялся, что фирма привлечёт публику.
Но ошибся в расчёте.
Никто не шёл.
Вы понимаете! Стрелять в присутствии Вильгельма Телля! Ну, кто же решится?
Он жил недолго. Умер скоро, истощённый пережитыми волнениями, опасностями, лазаньем по горам, насмерть простуженный в ледниках.
Священник сказал над ним надгробную речь:
— Он был плохим отцом, дурным швейцарцем, заносчивым человеком, мятежником, убийцей и беглым каторжником. Но он умер и, по христианству, постараемся забыть ему и о нём.
Таков был конец Вильгельма Телля, милостивый государь.
— Ну, а его мальчик? Это чудное виденье? Этот сын Телля, с улыбкой стоящий под намеченной стрелой?
— Ну, положим, не совсем с улыбкой. Но летописи и предания сохранили нам подробные сведения и о сыне Вильгельма Телля. Надо вам сказать, что вскоре после известной истории с яблоком, мальчик подвергся смертельной опасности. Гораздо большей, чем тогда, когда он служил мишенью: Телль ведь всё-таки был великолепный стрелок! На этот раз опасность была больше. Мальчика обкормили. Вы понимаете, что мальчик Телль возбуждал общую нежность. Среди ребятишек появились даже самозванцы, лжетелли. Даже лжемальчики. Девчонки переодевались мальчиками. Они бегали в чужие деревни и просили у добрых хозяек:
— Я маленький Телль! Дайте мне яблоко!
Добрые матери семейств кормили мальчика Телля наперерыв. Плакали над ним, целовали, умилялись и пичкали лакомствами. Многих интересовало кормить Телля именно яблоками.
Мальчик сначала плакал при виде яблока. Но потом привык и стал спокойно есть не только яблоки, но и апельсины.
Мало-помалу он к этому так привык, как бароны к дани.
Если кто-нибудь ему говорил:
— Здравствуй!
Он отвечал:
— А яблоко?
Сначала его кормили просто. Без разговоров.
Потом стали находить, что такого удовольствия от Телля недостаточно.
Начали расспрашивать:
— Ну, а что ты, мальчик, чувствовал, когда стоял с яблочком на голове?
Мальчик простодушно рассказывал, как было.
Он ни за что не хотел становиться под яблоко, плакал и просил у отца прощения.
Но отец пригрозил, что его выдерет, если он сейчас не станет:
— Как следует!
И из опасения быть выдранным, он рискнул быть убитым. Что хотите! Ребёнок. Больше скажу: человек!..
Все приходили в восторг:
— Какая простота!
Но мало-помалу простота надоела.
И когда маленький Телль предлагал:
— Хотите, я вам расскажу, как меня хотели сечь?
Ему отвечали:
— Слышали! Слышали!
Так шло, пока в каком-то городке сын бургеймейстера, тоже мальчик лет девяти, очень завистливый, не воскликнул однажды при рассказе Телля:
— Какая бесчувственность! Думать о какой-то порке, когда решается судьба отечества! Я, на твоём месте, думал бы, как римлянин, про которых мы теперь учим: «Стреляй, и да здравствует свободная Швейцария!»
Сын бургеймейстера вызвал общий восторг своими гражданскими чувствами.
— Лучшего бургеймейстера не нужно нашим детям!
Он съел все лакомства.
На маленького Телля никто не обратил внимания.
— Бесчувственный мальчишка!
Даже дети дразнили его:
— У-у! Бесчувственный!
Это и погубило маленького Телля.
Он начал врать.
Когда его спрашивали:
— Что ты чувствовал?..
— Когда я стоял под смертоносной стрелой со знаменитым яблоком на моей голове? Я думал: «Гуди стрела! Пронзишь ли ты яблоко или мою голову, — не всё ли мне равно! Приятно умереть за отчизну!» Я говорил глазами: «Отец, да не дрожит твоя рука, — ты видишь, как не дрожит твой сын. Учись у него любить свободу и умирать». Я был рад, что на мою голову упало роковое яблоко!
Эту речь ему сочинил за десяток яблок один писарь.
Мысли необыкновенного ребёнка возбуждали общий восторг.
Яблоки сыпались. Орехи, апельсины тоже.
— У такого малютки такие мысли! Истинный сын Телля!
Но вскоре все знали его речь так же наизусть, как он сам.
И мальчик пал ниже.
Да, милостивый государь! Он начал позорить своего отца!
Однажды, в самом разгаре рассказа, когда мальчик Телль стал в свою позу к дереву и, для впечатления, положил себе на голову яблоко, — какой-то скверный мальчишка закривлялся и закричал:
— Велика важность, ежели у тебя отец Вильгельм Телль! А ежели б у тебя папаша этакий стрелок был, как у меня! Третьего дня хотел застрелить коршуна, а подстрелил собственную корову. Вот это было бы геройство! Посмотрел бы я, чтоб от тебя осталось! Одно яблоко!
Маленький Телль нашёл, что действительно:
— Не мешает прибавить геройства.
Через несколько дней, окружённый слушателями, он неожиданно воскликнул:
— Хотите, я вам скажу истинную правду?
— Ну?
— Мой папа совсем не умеет стрелять!
— Вильгельм Телль?
— В том-то и дело, что настоящий Вильгельм Телль не он, а я!
Все задрожали от ужаса.
А мальчик куражился:
— Что ж вы думаете, — если бы он был хорошим стрелком, — Гесслер бы ему задал такую задачу? Для чего? Чтоб он попал? Чтоб его освободил? Очень это Гесслеру нужно было! Потому-то и заставил стрелять, что отец был знаменит, как плохой стрелок. В арбуз на голове сына не попадёт! Гесслер и заставил: «Стреляй! Пусть убьёт сына». А хорошего стрелка что заставлять стрелять!
Все нашли, что в словах мальчика много правдоподобия.
— Отец был в ужасе! — рассказывал мальчик. — Но я ему сказал: «Не робей! Ты знаешь мой глаз? Стреляй, как тебе угодно. Яблоко будет подставлено!» Хорошо. Стали. Тут всё зависело от меня. Гесслер заранее хохочет. Отец дрожит. Боится. Я прищурил вот так глаз, — вижу, взял гораздо выше. Встал на цыпочки. «Пли!» Яблока как не бывало!
«Меткий мальчик» имел колоссальный успех.
Но скоро и это все знали наизусть, и его отдали в школу.
Старый пономарь встретил «славного ученика» торжественной речью.
— Дети! — сказал он. — Вы будете иметь счастье сидеть с первым ребёнком Швейцарии! Герой, ещё не умеющий читать! Молодой Телль, — он входит с яблоком на голове в вашу среду. Да послужит он вам примером. Подражайте ему, дети!
Неосторожные слова!
Потому что, привыкший к чужим яблокам, Телль выучил детей лазить через забор и грабить чужие сады.
Когда их ловили, дети кричали:
— Учитель велел. Мы с Телля берём пример!
В науках он шёл не особенно успешно.
Когда приехало начальство производить экзамен, «гордость школы» вышел отвечать, не зная ни аза.
— Что вы знаете по географии?
— Швейцария. Фирвальдштетерское озеро, на котором мой отец, знаменитый Вильгельм Телль…
— Довольно, довольно… По истории?
— Когда наместник Гесслер обратился к знаменитому Вильгельму Теллю…
— Довольно! По арифметике?
— Яблоко. Два яблока. Три яблока. Стрела. Две стрелы. Три стрелы.
— Ради бога!.. Каковы ваши успехи по чистописанию?
Мальчик Телль отступил шаг назад, заложил палец за пуговицу и, высоко подняв голову, как будто на ней всё ещё лежало знаменитое яблоко, громко ответил:
— У нас, у Теллей, пальцы созданы для того, чтоб держать стрелы, а не перья!
Пришлось поставить ему круглое пять. Из патриотизма.
В наше время из молодого Телля, наверное бы, вышел проводник по горам. Но в то время иностранцы в Швейцарию ещё не ездили. И юноша шатался по горам просто, — бесплатно.
Истории его не знали только новорождённые дети.
Никто не хотел слушать:
— Надоели нам эти яблочные вещи!
И молодой Телль просто, без историй, брал у людей то, что ему нравилось.
Яйца, цыплят, кур. Доил чужих коров.
И когда его ловили с поличным, он же ещё стыдил:
— А? Хорош же ты патриот? Башку тебе за это проломить следует! Я для вас своей головы не жалел. Под яблоком из-за вас стоял. А вам для меня, черти поганые, курицы жаль?
Люди махали рукой и отставали.
— Действительно, он…
Он носил, — говорят летописи, — шапку с пришитым на ней яблоком.
И когда видел на дороге чужестранца, подходил, рекомендовался:
— Мальчик Телль!
И предлагал рассказать свою яблочную историю.
И так до глубокой старости.
— Один вопрос, пастор! Был он женат?
— Нет. Ни одна девушка не соглашалась выйти за него замуж. «Сын такого плохого отца, который, не умея стрелять, стрелял в своих детей, сам должен быть плохим отцом».
Он останавливал всякого встречного швейцарца одним и тем же вопросом:
— Ну, что, брат, свободны?
Швейцарец радостно улыбался:
— Свободны!
— А что, брат, хорошо быть свободным?
— Известно! Нешто плохо!
— Ни баронов!
— Какие бароны, — ежели свобода!
— Так что счастлив, доволен?
— Разумеется.
— А кому всем обязаны? Ну-ка, скажи! Кто за вас свой лоб подставлял? Кто с яблоком на голове стоял?
— Известно, ваша милость, дай вам бог доброго здоровья…
— То-то, моя милость! Присел бы тогда. И ни яблока, ничего бы не было.
— Мы это очень хорошо понимаем!
— То-то «понимаем». Развязывай кошель-то… Это ты столько за яблоко даёшь? Ах, ты, шельма, шельма! Да хочешь, я тебе вдвое больше дам? Клади на голову яблоко, становись, я стрелять буду!..
Поневоле давали.
В конце концов он так надоел, что швейцарцы, — говорят летописи, — были не рады своей свободе.
А он ещё грозился:
— Все у меня в долгу неоплатном! Из вас это яблоко-то соком выйдет!
Тогда-то швейцарские учёные собрались, обсудили вопрос, как быть, решили, что остаётся одно, — и вынесли постановление:
«На основании новейших изысканий, считать рассказ о Вильгельме Телле мифом, а самого героя никогда не существовавшим».
Их поддержали в этом королевские учёные других стран. Так создалась легенда о легенде о Вильгельме Телле.
«Молодого Телля», — ему, впрочем, в то время было уже за пятьдесят, — немедленно арестовали и посадили в тюрьму:
— За бродяжничество и наименование себя чужим именем.
— Как отнеслась к этому страна, пастор?
— Ликование было всеобщее. Словно избавились от моровой язвы. Только потом, когда сын Вильгельма Телля умер, — нахлынули воспоминания, и пред невольно затуманившимся слезою глазом снова предстало это видение: отрок с яблоком на голове. Швейцарцы поставили над его могилой памятник:
«Мальчик Телль,
62-х лет от роду».
Мы оба сидели молча, подавленные тишиной и поднявшимся снизу, из долин, мраком.
Бледная Юнгфрау казалась призраком горы на потемневшем небе, на котором загорелись уже звёзды.
— Как всё призрачно на этом свете! — тихо сказал я. — Какая странная судьба борцов за свободу…
Пастор, кажется, улыбнулся.
— Повар готовит соусы для других. Сам он их не ест. То же и в деле свободы.
Я заплатил за молоко. Мы пожали друг другу руки и разошлись.
С гор спускался туман.
Я шёл в белом густом тумане, думал о тщете всего земного и получил насморк.
(с) 1907
Вильгельм Телль
Мы с беатенбергским пастором, вдвоём, сидели на Амисбюле и пили молоко. У нас, в горах, было ещё светло, а в долинах уже наступил вечер. Интерлакен глубоко, внизу, мигал тысячами огоньков, — словно тысячи светляков собрались и держали совет. Розовая Юнгфрау мертвела и одевалась в белый глазет. Был тот час, когда душа человека расположена к размышлениям и мечте. Словно карнавал, звеня огромными звонками, медленно и величественно возвращалось стадо палевых эментальских коров.
— И подумать, — тихо сказал я, — что эти люди, которые только и думают, как бы разбавить молоко водой, — потомки тех, кто, как львы, дрались и умирали за свободу. Быть может, фрейлейн, которая только что плеснула нам тёплой воды в парное молоко, — пра-пра-правнучка самого Вильгельма Телля! Вильгельм Телль! Как актёра, мы знаем его только в героической роли. Среди эффектных декораций. При рёве бури, зигзагах молний, раскатах грома на бушующем Фирвальдштетерском озере. Суровым стрелком, целящим в яблоко на голове родного сына. Прячущимся в диком ущелье, пускающим стрелу в деспота Гесслера. А за кулисами? Как он жил потом? Как умер? Что с ним сталось?
— Предания сохранили нам все подробности дальнейшей жизни Вильгельма! — отвечал пастор. — И старинные летописи их подтверждают.
— Да?
— Да. Стрелок кончил довольно печально. Вначале это был ряд беспрерывных оваций. Вильгельма Телля встречали везде не иначе, как с колокольным звоном и при оглушительных криках «hoch!». Женщины целовали ему руки, дети пели «иодели», девушки украшали его венками из альпенроз и эдельвейсов, мужчины носили на руках. Ему не приходилось совсем ходить пешком. Его так и носили от деревни до деревни на руках. Так что стрелок даже сильно потолстел и ожирел. Свобода была достигнута! Но мало-помалу начинало рождаться недовольство. Первыми стали роптать шляпных дел мастера.
— Конечно, при желании про всякого человека можно наговорить много дурного. Но Гесслер был всё-таки хороший заказчик. Не только сам носил хорошие шляпы, но даже надевал их на палки. Это могло не нравиться некоторым свободолюбивым господам в скверных шляпенках, — но мы, по крайней мере, имели заказы, работу, кусок хлеба сами и давали кусок хлеба рабочим. Конечно, где же там думать о каких-то рабочих господину Вильгельму Теллю. Его дело по горам ходить, орлов стрелять, а не работать! Он в жизнь свою палец о палец не ударил. Откуда же ему знать душу рабочего человека? Что ему простой, рабочий народ? Тьфу!
За цехом шляпочников пошёл цех перчаточников, седельников, оружейников.
— Поздравляем со свободой!
— С голодом точно так же!
— Были бароны, — носили перчатки.
— Бароны заказывали отличные сёдла для себя, для свиты!
— Бароны любили хорошее оружие! Бароны ценили! Бароны платили!
За хозяевами пошли рабочие, оставшиеся без работы.
Вильгельма Телля обвиняли в отсутствии патриотизма.
— Патриоты так не поступают. Истинный патриот заботится, чтобы торговля, промышленность процветали в его отечестве. Истинный патриот думает о трудовой массе! Да! А не гонит от неё благодетелей, которыми она живёт, которые дают ей заказы, работу, хлеб! Так может поступать только враг народа!
Вильгельму Теллю приходилось опасаться выходить вечером из дома.
Безработные обещались сломать рёбра «господину стрелку».
— Вечером-то, брат, в цель не постреляешь!
Недовольство ширилось и росло.
Кто-то задал вопрос:
— В чём же, собственно, подвиг-то Вильгельма Телля?
И все, в один голос, ответили:
— Да ни в чём!
— В том, что он не поклонился шляпе Гесслера?
— Глупо!
— Позвольте, господа, это надо разобрать! Недостаточно ещё кричать: «Гесслер был тиран!» Что он сделал? Повесил шляпу на кол и приказал, чтобы ей все кланялись! Кажется, требование небольшое! И не исполнить даже такого пустячного требования! Я не скажу, конечно, чтобы требование было особенно умно. Но швейцарский народ всегда был рассудителен. От меня требуют, чтобы я кланялся шляпе… Извольте!.. Если это вам может доставить удовольствие… Беды от этого никому никакой не будет… Я не стану из-за таких пустяков поднимать истории… Я поклонюсь. Вы кланялись, Иоганн?
— Разумеется, кланялся. Потом дома мы всегда по этому поводу много смеялись над Гесслером.
— И мы дома смеялись!
— И мы!
— И я кланялся!
— И я!
— Слава богу! Не гвоздями шляпа к голове прибита, чтоб неприятности наживать и для себя, и для других!
— Что ж, выходит, все мы негодяи? Хуже Вильгельма Телля, что кланялись? И я негодяй, и ты, Иоганн, и ты, Готфрид, и ты, Карл, — все выходим дрянь? Один Вильгельм Телль хорош?
Все горожане, кланявшиеся шляпе наместника, чувствовали себя оскорблёнными поступком Вильгельма Телля.
— Он не Гесслеру, — он нам причинил унижение.
— Какой выискался! Один благородный человек во всей стране!
— Выскочка!
— Зазнавшийся хам!
Юристы заметили:
— И к тому же, позвольте! Это был закон! Законно изданный! Законною властью! Можно любить свободу, кто против этого говорит. Но раз закон существует, — его нужно, прежде всего, уважать.
— Вот, вот!
— Свободный человек чтит закон!
— Именно!
— И тот, кто их нарушает, — враг общества, государства, народа, порядка, самой свободы. Преступник! Изменник!
— Хуже!
Некоторые практичные люди пробовали возражать:
— Будем судить по результатам. Однако, из этого родилась швейцарская свобода!
Но ещё более практичные люди возражали им:
— Да, разумеется, хорошо, что это так кончилось. Нам удалось победить. А если бы кончилось иначе? Как же так? Из-за какого-то вздора, из-за глупого самолюбия подвергать опасности всю страну, весь народ!
И все решили:
— Поступок Вильгельма Телля, прежде всего, антипатриотичен! Не национален! Это поступок не швейцарский! Швейцарский народ всегда отличался кротостью, послушанием, повиновением законам. Так мог поступить выродок швейцарского народа! Это — позор страны!
Кто-то пустил даже слово:
— Провокация.
Которое в те времена произносилось как-то иначе.
— Что же, как не провокация? Вильгельм Телль был просто втайне на жалованье у Гесслера. Иначе как же объяснить, что Гесслер его не повесил немедленно, как повесил бы, несомненно, всякого другого? Как объяснить всю эту «комедию с яблоком».
— И потом этот побег!
— Побег очень подозрителен!
В конце концов решили, что о Вильгельме Телле просто говорить не стоит:
— Авантюрист, который не останавливается ни пред чем: ни пред бедствиями страны, ни пред головой собственного сына даже!
Самые мирные граждане, никогда не державшие в руках арбалета и боявшиеся стрелы, даже когда она лежит в колчане, кричали теперь:
— Он трус, ваш Вильгельм Телль! Трус — и больше ничего!
И объясняли:
— Хочешь убить Гесслера? Отлично! Лицом к лицу! Открыто! Это я понимаю! Лук в эту руку, стрелу в эту. Нацелился, натянул. В лоб и между глаз! Это я понимаю! А спрятавшись, потихоньку, откуда-то из засады! Пфуй!.. Трус, трус, — и больше ничего!
— И притом дурак! Возьмите вы самую эту пресловутую стрельбу в яблоко!
— Да и яблоко-то было, вероятно, антоновское. Крупное выбрал!
— Ну, припрятал стрелу для Гесслера на всякий случай. Ну, и молчи! Сознаваться-то потом зачем же? «У меня ещё была стрела, если бы я убил сына».
— Трусы всегда сознаются!
— Хвастовство какое-то! «В случае чего, — для тебя стрелу припас!»
— Чего ж вы хотите! Трусы всегда хвастливы!
И, наконец, самые солидные люди, занимавшие теперь высшие должности в кантонах, решили, что самый разговор о Вильгельме Телле есть «оскорбление добрых нравов».
— Что сделал этот человек? Убил Гесслера. Убийство всегда убийство. И кричать: «Вильгельм Телль! Вильгельм Телль!» — не есть ли это восхваление преступления?
Дамы считали неприличным, если при них произносили это имя.
— Позвольте! Он был арестован, этот господин?
— Был.
— Бежал?
— Бежал.
— Ну, значит, он беглый арестант, и больше ничего. И, извините, я о беглых арестантах говорить в своей гостиной не позволю!
Священники по воскресеньям произносили проповеди против Вильгельма Телля.
— Какой добрый отец, — восклицал священник, — какой добрый отец рискнёт, для спасения своей жизни, жизнью своего ребёнка, своего мальчика, своего единственного дитяти?!
И с удовольствием слушал ропот повергнутых в ужас прихожан:
— Ни один… ни один…
— Где он, этот изверг? Найдётся ли среди вас хоть один?! Пусть выйдет! Чтоб все видели его!
И с удовольствием видел, что никто не выходил.
— Не пожертвует ли, наоборот, всякий добрый отец своею кровью, своей собственной жизнью за свою кровь и плоть, за своего ребёнка?!
— Пожертвует! Пожертвует! Всякий пожертвует!
— И что же, возлюбленные чада мои? Прославляется, бесстыдно носится на руках, бессмысленно украшается чистыми, как горный снег, эдельвейсами — кто? Отец жестоковыйный, чудовище без сердца и души, зверь, стрелявший в яблоко на голове своего невинного малютки!
Рыданья женщин и сдержанный ропот негодования мужчин прерывали проповедника.
И все выходили из церкви с христианской мыслью:
— Негодяй!
Авантюрист, зверь, жестокий отец, выродок, трус, враг народа, — Вильгельм Телль должен был жить в ледниках, на вершинах гор.
Внизу, в долинах, его ждал плохой народный приём.
— Попадись только, продажная душа! Этаким бесчестием покрыть всю Швейцарию!
Он сползал с гор потихоньку, только чтобы продать набитую дичь.
Есть-то ведь надо!
Вы знаете, что он был хороший стрелок. И кормился довольно сносно, охотясь и продавая горожанам дичь, — пока добрые граждане не распустили про него слух, что он продаёт мёрзлых галок за битых рябчиков.
Это окончательно отвратило от знаменитого стрелка народные симпатии.
Конец его, как я уже вам говорил, был печален.
Лишившись заработков, он завёл тир и ездил по ярмаркам.
— Тир для стрельбы Вильгельма Телля.
Он надеялся, что фирма привлечёт публику.
Но ошибся в расчёте.
Никто не шёл.
Вы понимаете! Стрелять в присутствии Вильгельма Телля! Ну, кто же решится?
Он жил недолго. Умер скоро, истощённый пережитыми волнениями, опасностями, лазаньем по горам, насмерть простуженный в ледниках.
Священник сказал над ним надгробную речь:
— Он был плохим отцом, дурным швейцарцем, заносчивым человеком, мятежником, убийцей и беглым каторжником. Но он умер и, по христианству, постараемся забыть ему и о нём.
Таков был конец Вильгельма Телля, милостивый государь.
— Ну, а его мальчик? Это чудное виденье? Этот сын Телля, с улыбкой стоящий под намеченной стрелой?
— Ну, положим, не совсем с улыбкой. Но летописи и предания сохранили нам подробные сведения и о сыне Вильгельма Телля. Надо вам сказать, что вскоре после известной истории с яблоком, мальчик подвергся смертельной опасности. Гораздо большей, чем тогда, когда он служил мишенью: Телль ведь всё-таки был великолепный стрелок! На этот раз опасность была больше. Мальчика обкормили. Вы понимаете, что мальчик Телль возбуждал общую нежность. Среди ребятишек появились даже самозванцы, лжетелли. Даже лжемальчики. Девчонки переодевались мальчиками. Они бегали в чужие деревни и просили у добрых хозяек:
— Я маленький Телль! Дайте мне яблоко!
Добрые матери семейств кормили мальчика Телля наперерыв. Плакали над ним, целовали, умилялись и пичкали лакомствами. Многих интересовало кормить Телля именно яблоками.
Мальчик сначала плакал при виде яблока. Но потом привык и стал спокойно есть не только яблоки, но и апельсины.
Мало-помалу он к этому так привык, как бароны к дани.
Если кто-нибудь ему говорил:
— Здравствуй!
Он отвечал:
— А яблоко?
Сначала его кормили просто. Без разговоров.
Потом стали находить, что такого удовольствия от Телля недостаточно.
Начали расспрашивать:
— Ну, а что ты, мальчик, чувствовал, когда стоял с яблочком на голове?
Мальчик простодушно рассказывал, как было.
Он ни за что не хотел становиться под яблоко, плакал и просил у отца прощения.
Но отец пригрозил, что его выдерет, если он сейчас не станет:
— Как следует!
И из опасения быть выдранным, он рискнул быть убитым. Что хотите! Ребёнок. Больше скажу: человек!..
Все приходили в восторг:
— Какая простота!
Но мало-помалу простота надоела.
И когда маленький Телль предлагал:
— Хотите, я вам расскажу, как меня хотели сечь?
Ему отвечали:
— Слышали! Слышали!
Так шло, пока в каком-то городке сын бургеймейстера, тоже мальчик лет девяти, очень завистливый, не воскликнул однажды при рассказе Телля:
— Какая бесчувственность! Думать о какой-то порке, когда решается судьба отечества! Я, на твоём месте, думал бы, как римлянин, про которых мы теперь учим: «Стреляй, и да здравствует свободная Швейцария!»
Сын бургеймейстера вызвал общий восторг своими гражданскими чувствами.
— Лучшего бургеймейстера не нужно нашим детям!
Он съел все лакомства.
На маленького Телля никто не обратил внимания.
— Бесчувственный мальчишка!
Даже дети дразнили его:
— У-у! Бесчувственный!
Это и погубило маленького Телля.
Он начал врать.
Когда его спрашивали:
— Что ты чувствовал?..
— Когда я стоял под смертоносной стрелой со знаменитым яблоком на моей голове? Я думал: «Гуди стрела! Пронзишь ли ты яблоко или мою голову, — не всё ли мне равно! Приятно умереть за отчизну!» Я говорил глазами: «Отец, да не дрожит твоя рука, — ты видишь, как не дрожит твой сын. Учись у него любить свободу и умирать». Я был рад, что на мою голову упало роковое яблоко!
Эту речь ему сочинил за десяток яблок один писарь.
Мысли необыкновенного ребёнка возбуждали общий восторг.
Яблоки сыпались. Орехи, апельсины тоже.
— У такого малютки такие мысли! Истинный сын Телля!
Но вскоре все знали его речь так же наизусть, как он сам.
И мальчик пал ниже.
Да, милостивый государь! Он начал позорить своего отца!
Однажды, в самом разгаре рассказа, когда мальчик Телль стал в свою позу к дереву и, для впечатления, положил себе на голову яблоко, — какой-то скверный мальчишка закривлялся и закричал:
— Велика важность, ежели у тебя отец Вильгельм Телль! А ежели б у тебя папаша этакий стрелок был, как у меня! Третьего дня хотел застрелить коршуна, а подстрелил собственную корову. Вот это было бы геройство! Посмотрел бы я, чтоб от тебя осталось! Одно яблоко!
Маленький Телль нашёл, что действительно:
— Не мешает прибавить геройства.
Через несколько дней, окружённый слушателями, он неожиданно воскликнул:
— Хотите, я вам скажу истинную правду?
— Ну?
— Мой папа совсем не умеет стрелять!
— Вильгельм Телль?
— В том-то и дело, что настоящий Вильгельм Телль не он, а я!
Все задрожали от ужаса.
А мальчик куражился:
— Что ж вы думаете, — если бы он был хорошим стрелком, — Гесслер бы ему задал такую задачу? Для чего? Чтоб он попал? Чтоб его освободил? Очень это Гесслеру нужно было! Потому-то и заставил стрелять, что отец был знаменит, как плохой стрелок. В арбуз на голове сына не попадёт! Гесслер и заставил: «Стреляй! Пусть убьёт сына». А хорошего стрелка что заставлять стрелять!
Все нашли, что в словах мальчика много правдоподобия.
— Отец был в ужасе! — рассказывал мальчик. — Но я ему сказал: «Не робей! Ты знаешь мой глаз? Стреляй, как тебе угодно. Яблоко будет подставлено!» Хорошо. Стали. Тут всё зависело от меня. Гесслер заранее хохочет. Отец дрожит. Боится. Я прищурил вот так глаз, — вижу, взял гораздо выше. Встал на цыпочки. «Пли!» Яблока как не бывало!
«Меткий мальчик» имел колоссальный успех.
Но скоро и это все знали наизусть, и его отдали в школу.
Старый пономарь встретил «славного ученика» торжественной речью.
— Дети! — сказал он. — Вы будете иметь счастье сидеть с первым ребёнком Швейцарии! Герой, ещё не умеющий читать! Молодой Телль, — он входит с яблоком на голове в вашу среду. Да послужит он вам примером. Подражайте ему, дети!
Неосторожные слова!
Потому что, привыкший к чужим яблокам, Телль выучил детей лазить через забор и грабить чужие сады.
Когда их ловили, дети кричали:
— Учитель велел. Мы с Телля берём пример!
В науках он шёл не особенно успешно.
Когда приехало начальство производить экзамен, «гордость школы» вышел отвечать, не зная ни аза.
— Что вы знаете по географии?
— Швейцария. Фирвальдштетерское озеро, на котором мой отец, знаменитый Вильгельм Телль…
— Довольно, довольно… По истории?
— Когда наместник Гесслер обратился к знаменитому Вильгельму Теллю…
— Довольно! По арифметике?
— Яблоко. Два яблока. Три яблока. Стрела. Две стрелы. Три стрелы.
— Ради бога!.. Каковы ваши успехи по чистописанию?
Мальчик Телль отступил шаг назад, заложил палец за пуговицу и, высоко подняв голову, как будто на ней всё ещё лежало знаменитое яблоко, громко ответил:
— У нас, у Теллей, пальцы созданы для того, чтоб держать стрелы, а не перья!
Пришлось поставить ему круглое пять. Из патриотизма.
В наше время из молодого Телля, наверное бы, вышел проводник по горам. Но в то время иностранцы в Швейцарию ещё не ездили. И юноша шатался по горам просто, — бесплатно.
Истории его не знали только новорождённые дети.
Никто не хотел слушать:
— Надоели нам эти яблочные вещи!
И молодой Телль просто, без историй, брал у людей то, что ему нравилось.
Яйца, цыплят, кур. Доил чужих коров.
И когда его ловили с поличным, он же ещё стыдил:
— А? Хорош же ты патриот? Башку тебе за это проломить следует! Я для вас своей головы не жалел. Под яблоком из-за вас стоял. А вам для меня, черти поганые, курицы жаль?
Люди махали рукой и отставали.
— Действительно, он…
Он носил, — говорят летописи, — шапку с пришитым на ней яблоком.
И когда видел на дороге чужестранца, подходил, рекомендовался:
— Мальчик Телль!
И предлагал рассказать свою яблочную историю.
И так до глубокой старости.
— Один вопрос, пастор! Был он женат?
— Нет. Ни одна девушка не соглашалась выйти за него замуж. «Сын такого плохого отца, который, не умея стрелять, стрелял в своих детей, сам должен быть плохим отцом».
Он останавливал всякого встречного швейцарца одним и тем же вопросом:
— Ну, что, брат, свободны?
Швейцарец радостно улыбался:
— Свободны!
— А что, брат, хорошо быть свободным?
— Известно! Нешто плохо!
— Ни баронов!
— Какие бароны, — ежели свобода!
— Так что счастлив, доволен?
— Разумеется.
— А кому всем обязаны? Ну-ка, скажи! Кто за вас свой лоб подставлял? Кто с яблоком на голове стоял?
— Известно, ваша милость, дай вам бог доброго здоровья…
— То-то, моя милость! Присел бы тогда. И ни яблока, ничего бы не было.
— Мы это очень хорошо понимаем!
— То-то «понимаем». Развязывай кошель-то… Это ты столько за яблоко даёшь? Ах, ты, шельма, шельма! Да хочешь, я тебе вдвое больше дам? Клади на голову яблоко, становись, я стрелять буду!..
Поневоле давали.
В конце концов он так надоел, что швейцарцы, — говорят летописи, — были не рады своей свободе.
А он ещё грозился:
— Все у меня в долгу неоплатном! Из вас это яблоко-то соком выйдет!
Тогда-то швейцарские учёные собрались, обсудили вопрос, как быть, решили, что остаётся одно, — и вынесли постановление:
«На основании новейших изысканий, считать рассказ о Вильгельме Телле мифом, а самого героя никогда не существовавшим».
Их поддержали в этом королевские учёные других стран. Так создалась легенда о легенде о Вильгельме Телле.
«Молодого Телля», — ему, впрочем, в то время было уже за пятьдесят, — немедленно арестовали и посадили в тюрьму:
— За бродяжничество и наименование себя чужим именем.
— Как отнеслась к этому страна, пастор?
— Ликование было всеобщее. Словно избавились от моровой язвы. Только потом, когда сын Вильгельма Телля умер, — нахлынули воспоминания, и пред невольно затуманившимся слезою глазом снова предстало это видение: отрок с яблоком на голове. Швейцарцы поставили над его могилой памятник:
«Мальчик Телль,
62-х лет от роду».
Мы оба сидели молча, подавленные тишиной и поднявшимся снизу, из долин, мраком.
Бледная Юнгфрау казалась призраком горы на потемневшем небе, на котором загорелись уже звёзды.
— Как всё призрачно на этом свете! — тихо сказал я. — Какая странная судьба борцов за свободу…
Пастор, кажется, улыбнулся.
— Повар готовит соусы для других. Сам он их не ест. То же и в деле свободы.
Я заплатил за молоко. Мы пожали друг другу руки и разошлись.
С гор спускался туман.
Я шёл в белом густом тумане, думал о тщете всего земного и получил насморк.
(с) 1907
Кому живется весело, вольготно въ градѣ Вологдѣ
Въ какомъ году—угадывай,
Въ какомъ часу—высчитывай,
На рыночной на площади
Сошлись три молодца.
Одинъ былъ изъ чиновниковъ,
Другой—портной приземистый,
А третій—просто-на-просто
Пріѣзжій изъ Архангельска
Къ намъ въ городъ по-дѣламъ.
Сошлися и заспорили:
Кому живется весело
Вольготно въ градѣ Вологдѣ,
При Вологдѣ рѣкѣ?
Портной сказалъ: купечеству!
Чиновникъ:—Обывателю!
А третій изъ товарищей,
Какъ болѣ разсудительный,
Резонно имъ сказалъ:
- Друзья, излишни пренія!
Живется здѣсь превесело
Управѣ городской!
- Неправда—обывателю!..
- А я скажу—купечеству!..
- Нѣтъ врете православные,
— Управѣ городской!..
Такой-ли споръ затѣяли,
Что мирные прохожіе,
Завидѣвъ это зрѣлище,
Обходятъ стороной,
Предчувствуя побоище
На площади великое—
Не льстятся перспективою
Въ свидѣтели попасть.
Межъ тѣмъ мои ребятушки,
Ругаясь, слово-за-слово,
Схватились въ рукопашную,
Ни въ чемъ-же усумнясь.
Портной хоть росту малаго,
Но съ пылкимъ темпераментомъ—
Чиновнику съ молитвою
Заѣхалъ въ рыло разъ.
..............
Набросился тотчасъ.
Взъерошился архангелецъ,
И лаковою тросточкой
По-спинамъ сотоварищей
Прогулку учинилъ.
Богь-знаетъ чѣмъ бы кончилась
Та распря небывалая
Когда бы сами спорщики,
Понявъ, что дрянь затѣяли—
Добромъ не разошлись.
Какъ молнія прорѣзала
Мозги ихъ мысль ужасная,
Что если бой затянется,
То всѣмъ не миновать
Пристанища безбурнаго,
Всегда гостепріимнаго,
Извѣстнаго подъ именемъ:
«Нирвана номеръ два».*)
Принявъ въ соображение
Такое обстоятельство,
Рѣшеніе спора труднаго
Путемъ членовредительства
Рѣшили отложить
До случая удобнаго,
— Зачѣмъ намъ, братцы, ссориться -
Чиновникъ первый вымолвилъ:
Не лучше ль мирнымъ способомъ,
Путемъ дипломатическимъ,
Вопросъ сей разрешить?
— Я тоже склоненъ къ этому
Сказалъ портной подумавши,
И обратясь къ пріѣзжему,
Промолвилъ ужъ съ улыбкою:
Другь, слово за тобой!..
«Другь», скорчивъ мину кислую,
Отвѣтилъ какъ-то нехотя:
— Согласенъ, разумеется...
Разъ взялся—отъ компаніи
Грѣшно мнѣ отставать!
Въ душѣ же всю компанію,
И споръ, самимъ затѣянный,
И слѵчай неожиданный,
...........
— И такъ, друзья любезные,
Сказалъ чиновникъ весело:
Намъ время тратить нечего
Средь глупой болтовни!
Отправимся немедленно
Въ гостинницу „Славянскую",
И за бутылкой добраго
Казеннаго вина,
Вопросъ умы терзающій,
Безъ ссоры и безъ ругани,
Путемъ дипломатическимъ
Съ молитвою рѣшимъ!
И „рабъ числа двадцатаго",
Сказавъ сіе уставился,
Отвѣта дожидаючись
Глазами на друзей.
Но тѣ уже заранѣе
Рѣшили тоже самое.
И вотъ моя компанія
Съ веселымъ крикомъ: «Эврика!»
Больной вопросъ въ «Славянскую»
Отправилась рѣшать.
Въ какомъ году—угадывай,
Въ какомъ часу—высчитывай,
На рыночной на площади
Сошлись три молодца.
Одинъ былъ изъ чиновниковъ,
Другой—портной приземистый,
А третій—просто-на-просто
Пріѣзжій изъ Архангельска
Къ намъ въ городъ по-дѣламъ.
Сошлися и заспорили:
Кому живется весело
Вольготно въ градѣ Вологдѣ,
При Вологдѣ рѣкѣ?
Портной сказалъ: купечеству!
Чиновникъ:—Обывателю!
А третій изъ товарищей,
Какъ болѣ разсудительный,
Резонно имъ сказалъ:
- Друзья, излишни пренія!
Живется здѣсь превесело
Управѣ городской!
- Неправда—обывателю!..
- А я скажу—купечеству!..
- Нѣтъ врете православные,
— Управѣ городской!..
Такой-ли споръ затѣяли,
Что мирные прохожіе,
Завидѣвъ это зрѣлище,
Обходятъ стороной,
Предчувствуя побоище
На площади великое—
Не льстятся перспективою
Въ свидѣтели попасть.
Межъ тѣмъ мои ребятушки,
Ругаясь, слово-за-слово,
Схватились въ рукопашную,
Ни въ чемъ-же усумнясь.
Портной хоть росту малаго,
Но съ пылкимъ темпераментомъ—
Чиновнику съ молитвою
Заѣхалъ въ рыло разъ.
..............
Набросился тотчасъ.
Взъерошился архангелецъ,
И лаковою тросточкой
По-спинамъ сотоварищей
Прогулку учинилъ.
Богь-знаетъ чѣмъ бы кончилась
Та распря небывалая
Когда бы сами спорщики,
Понявъ, что дрянь затѣяли—
Добромъ не разошлись.
Какъ молнія прорѣзала
Мозги ихъ мысль ужасная,
Что если бой затянется,
То всѣмъ не миновать
Пристанища безбурнаго,
Всегда гостепріимнаго,
Извѣстнаго подъ именемъ:
«Нирвана номеръ два».*)
Принявъ въ соображение
Такое обстоятельство,
Рѣшеніе спора труднаго
Путемъ членовредительства
Рѣшили отложить
До случая удобнаго,
— Зачѣмъ намъ, братцы, ссориться -
Чиновникъ первый вымолвилъ:
Не лучше ль мирнымъ способомъ,
Путемъ дипломатическимъ,
Вопросъ сей разрешить?
— Я тоже склоненъ къ этому
Сказалъ портной подумавши,
И обратясь къ пріѣзжему,
Промолвилъ ужъ съ улыбкою:
Другь, слово за тобой!..
«Другь», скорчивъ мину кислую,
Отвѣтилъ какъ-то нехотя:
— Согласенъ, разумеется...
Разъ взялся—отъ компаніи
Грѣшно мнѣ отставать!
Въ душѣ же всю компанію,
И споръ, самимъ затѣянный,
И слѵчай неожиданный,
...........
— И такъ, друзья любезные,
Сказалъ чиновникъ весело:
Намъ время тратить нечего
Средь глупой болтовни!
Отправимся немедленно
Въ гостинницу „Славянскую",
И за бутылкой добраго
Казеннаго вина,
Вопросъ умы терзающій,
Безъ ссоры и безъ ругани,
Путемъ дипломатическимъ
Съ молитвою рѣшимъ!
И „рабъ числа двадцатаго",
Сказавъ сіе уставился,
Отвѣта дожидаючись
Глазами на друзей.
Но тѣ уже заранѣе
Рѣшили тоже самое.
И вотъ моя компанія
Съ веселымъ крикомъ: «Эврика!»
Больной вопросъ въ «Славянскую»
Отправилась рѣшать.
Преодолѣвъ препятствія
Съ трудомъ, да съ Божьей помощью,
Къ подъѣзду ресторанчика
Товарищи пришли
Немного поотчистивши,
Къ одеждамъ грязь приставшую,
И вьіливъ предварительно
Всю воду изъ галошъ,
Наверхъ по темной лѣстницѣ
Въ гостинницу „Славянскую
Поднялись наши путники,
Принявъ серьезный видъ.
И за отдѣльнымъ столикомъ
Разсѣвшись по-домашнему,
Потребовали выпивку,
Гарсона подозвавъ.
И тотъ бутылку цѣлую,
Съ особою закускою
Во образѣ воняющей
Архангельской трески,
Представилъ имъ немедленно
На маленькомъ подносикѣ,
Содравъ съ нихъ предварительно
Шесть гривенъ серебромъ.
Портной съ пріѣзжимъ, вынувши
Финансы, разсчиталися;
Чиновникъ былъ „свидѣтелемъ"
Какъ водится, при семъ.
Однако руку правую,
Въ карманъ свой запустилъ,
Но тамъ пустыню дикую,
Сухую и безводную
Обрѣлъ, уже палимую
Съ двадцатаго нуждой.
О, ты, пустыня дикая,
Сухая и безводная,
Нуждою опаленная
Карманная пустынь!
На всемъ-то протяженіи
Ты не имѣешь, бѣдная,
Ни одного „оазиса",
Ласкающаго взоръ!
И какъ заговоренная
Какой-то тайной силою,
Хранишь въ себѣ, покорная,
Давнишнюю печаль!
Но та-же сила тайная,
Ошибкой, иль изъ жалости,
Дала тебѣ отрадушки
Двенадцать дней въ году!
Я знаю—въ каждомъ мѣсяцѣ
Имеется завѣтное,
Тебѣ принадлежащее,
„Двадцатое число!"
И въ то число завѣтное
Съ рукой благословляющей
Духъ всякаго обилія
Является къ тебѣ!
Тогда въ одно мгновеніе,
Измученная, дикая,
Ты сразу превращаешься
Въ сплошной цвѣтуіцій рай!
И полная веселія,
И безотчетной радости—
Ты бѣдная пустынюшка,
Ликуешь цѣлый день!
И часто ночка темная,
Съ покровомъ всеобъемлющимъ,
Твое веселье рѣдкое
Не въ силахъ прекратить!
Да, бѣдная страдалица,
Ты вь эти дни счастливые,
Но рѣдкостные дни—
Пока хватаетъ моченьки,
Въ утробу все возможное,
И даже невозможное.
Стараешься вмѣстить!
Такъ хилая коровушка
За зиму изнуренная,
Ликуетъ наслаждается,
............
Когда въ своей безпечности,
Онъ глупое животное,
Отъ лакомаго ведрышка
Забудетъ оторвать!
Не зная меры—сытости
Опьется тутъ коровушка,
И разомъ бездыханная
Повалится на-вѣкъ.
Но силой, силой тайною
Все это предусмотрено,
И ты, моя пустынюшка,
Жива еще по днесь!
За вѣкомъ существующимъ,
Пройдутъ вѣка грядущіе,
А ты, пустыня бедная,
Все будешь жить и жить!—
Страдать полуголодная,
Справлять число „двадцатое",
Пока земля родимая,
Носящая тебя,
Въ единомъ, умъ плѣняющемъ,
Аккордѣ мірозданія
По Божьему велѣнію
Не обратится въ прахъ!
И вынувъ руку скорбную,
„Ничто-же тамъ обретшую",
Чиновникъ, скрывъ смущеніе,
Сталъ водку наливать.
По-чаркѣ разомъ выпили,
И тою-же дороженькой
На помощь ей отправили
Немного и трески.
Потомъ, (антракта не было)
Въ душѣ благодареніе
Воздавъ напитку русскому,
Хватили по второй.
Затѣмъ no-третьей двинули,
Четвертую наполнили...
И чарка разгулялася,
Попавши на конька,
И чудо совершилося:
Угрюмые товарищи,
Забывши всЬ невзгодушки,
Повеселѣли вдругъ.
Какъ волны въ море быстрыя,
Неудержно гонимыя
Дыханьемъ вѣтерка—
Лились ихъ речи пылкія,
Приправленныя жестами,
А чаще —„трехъэтажными“
Словами для красы.
Съ трудомъ, да съ Божьей помощью,
Къ подъѣзду ресторанчика
Товарищи пришли
Немного поотчистивши,
Къ одеждамъ грязь приставшую,
И вьіливъ предварительно
Всю воду изъ галошъ,
Наверхъ по темной лѣстницѣ
Въ гостинницу „Славянскую
Поднялись наши путники,
Принявъ серьезный видъ.
И за отдѣльнымъ столикомъ
Разсѣвшись по-домашнему,
Потребовали выпивку,
Гарсона подозвавъ.
И тотъ бутылку цѣлую,
Съ особою закускою
Во образѣ воняющей
Архангельской трески,
Представилъ имъ немедленно
На маленькомъ подносикѣ,
Содравъ съ нихъ предварительно
Шесть гривенъ серебромъ.
Портной съ пріѣзжимъ, вынувши
Финансы, разсчиталися;
Чиновникъ былъ „свидѣтелемъ"
Какъ водится, при семъ.
Однако руку правую,
Въ карманъ свой запустилъ,
Но тамъ пустыню дикую,
Сухую и безводную
Обрѣлъ, уже палимую
Съ двадцатаго нуждой.
О, ты, пустыня дикая,
Сухая и безводная,
Нуждою опаленная
Карманная пустынь!
На всемъ-то протяженіи
Ты не имѣешь, бѣдная,
Ни одного „оазиса",
Ласкающаго взоръ!
И какъ заговоренная
Какой-то тайной силою,
Хранишь въ себѣ, покорная,
Давнишнюю печаль!
Но та-же сила тайная,
Ошибкой, иль изъ жалости,
Дала тебѣ отрадушки
Двенадцать дней въ году!
Я знаю—въ каждомъ мѣсяцѣ
Имеется завѣтное,
Тебѣ принадлежащее,
„Двадцатое число!"
И въ то число завѣтное
Съ рукой благословляющей
Духъ всякаго обилія
Является къ тебѣ!
Тогда въ одно мгновеніе,
Измученная, дикая,
Ты сразу превращаешься
Въ сплошной цвѣтуіцій рай!
И полная веселія,
И безотчетной радости—
Ты бѣдная пустынюшка,
Ликуешь цѣлый день!
И часто ночка темная,
Съ покровомъ всеобъемлющимъ,
Твое веселье рѣдкое
Не въ силахъ прекратить!
Да, бѣдная страдалица,
Ты вь эти дни счастливые,
Но рѣдкостные дни—
Пока хватаетъ моченьки,
Въ утробу все возможное,
И даже невозможное.
Стараешься вмѣстить!
Такъ хилая коровушка
За зиму изнуренная,
Ликуетъ наслаждается,
............
Когда въ своей безпечности,
Онъ глупое животное,
Отъ лакомаго ведрышка
Забудетъ оторвать!
Не зная меры—сытости
Опьется тутъ коровушка,
И разомъ бездыханная
Повалится на-вѣкъ.
Но силой, силой тайною
Все это предусмотрено,
И ты, моя пустынюшка,
Жива еще по днесь!
За вѣкомъ существующимъ,
Пройдутъ вѣка грядущіе,
А ты, пустыня бедная,
Все будешь жить и жить!—
Страдать полуголодная,
Справлять число „двадцатое",
Пока земля родимая,
Носящая тебя,
Въ единомъ, умъ плѣняющемъ,
Аккордѣ мірозданія
По Божьему велѣнію
Не обратится въ прахъ!
И вынувъ руку скорбную,
„Ничто-же тамъ обретшую",
Чиновникъ, скрывъ смущеніе,
Сталъ водку наливать.
По-чаркѣ разомъ выпили,
И тою-же дороженькой
На помощь ей отправили
Немного и трески.
Потомъ, (антракта не было)
Въ душѣ благодареніе
Воздавъ напитку русскому,
Хватили по второй.
Затѣмъ no-третьей двинули,
Четвертую наполнили...
И чарка разгулялася,
Попавши на конька,
И чудо совершилося:
Угрюмые товарищи,
Забывши всЬ невзгодушки,
Повеселѣли вдругъ.
Какъ волны въ море быстрыя,
Неудержно гонимыя
Дыханьемъ вѣтерка—
Лились ихъ речи пылкія,
Приправленныя жестами,
А чаще —„трехъэтажными“
Словами для красы.
Охъ, водка, водка русская!
(Давнымь-давно казенная!)
Скажи по-правдѣ—совѣсти:
Кто не пиваль тебя?
И кто такой широкою
И рѣдкой популярностью
Въ Россіи нашей матушкѣ
Хоть пользовался разъ?
Пьютъ старые и малые,
Простолюдины, знатные,
Духовные, гражданскіе,
Багатый и бѣднякъ;
Пьютъ съ-горя, пьють и съ-радости,
А то и просто такъ!
Справляются ли праздники
Великіе и малые,
Иль ѣдетъ кто въ дороженьку -
Ты. водка, тутъ-какъ-тутъ!
И слезы по покойникѣ,
Свезенномъ ужъ на кладбище,
Тобою разбавляются
Въ поминкахь за столомъ;
И даже тѣ знакомые,
Которымъ до покойника
И дѣла вовсе нѣть
-Хвативъ тебя, родимая,
За общимь поминаніемъ
Прольютъ слезу обильную
Съ родными заодно.
Свершивъ обрядъ вѣнчанія
Въ приходской церкви "съ батюшкой",
Счастливые, довольные,
Невѣста и женихъ,
Спѣшать къ столу убранному,
Уставленному яствами,
Среди которыхъ скромная
Красуешься и ты!
Крестивъ младенца малаго,
И въ святцахъ имя выбравши,
Присущее, какъ водится,
Рожденія числу—
Тебя откушать, водочка,
Родню свою почтенную,
Знакомыхъ, воспріемниковъ,
Зовутъ отецъ и мать!
Хранишься ты, родимая,
Въ особыхь винныхъ лавочкахъ
Съ зеленой яркой вывѣской,
Ласкающей глаза!
Тѣ лавочки завѣтныя
Казной пронумерованы,
Какь будто въ книгѣ новенькой
Бумажные листки;
Народомь эти лавочки
Охотно посѣщаются,
И въ нихь съ утра, до вечера
Толпится Божій людъ!
Купивъ тебя, родимая,
Иной "людъ невзыскательный''
Раздавитъ стклянку малую
Тотчасъ-же на крыльцѣ,
И запрокинувъ голову,
Прямымь путемъ изъ горлышка
Начнетъ тебя съ молитвою
Сосать, сосать, сосать!
И проходящимъ кажется,
Какъ будто звѣзды яркія
Любитель астрономіи
Разсматриваетъ днемъ.
Эхъ, водка, водка русская,
Свидетельница ясная,
Прямая, неподкупная,
Всѣхъ радостей и бѣдъ!
Ты служишь вѣрой—правдою
Всему народу русскому,
Ты—скорая помощница
Во всѣхъ его дѣлахь!
Зѣло жестикулируя,
Какъ истые ораторы,
И даже отъ волненія
Привскакивая съ мѣсть,
Рѣшили наши путники
Въ союзѣ крѣпкомь, тройственномъ
Соединиться вь цѣлое,
И быть до тѣхъ въ немъ поръ,
Покуда не развѣдаютъ,
Какь ни-на-есть, доподлинно—
Кому живется весело,
Вольготно вь градѣ Вологдѣ,
При Вологдѣ рѣкѣ?
(Давнымь-давно казенная!)
Скажи по-правдѣ—совѣсти:
Кто не пиваль тебя?
И кто такой широкою
И рѣдкой популярностью
Въ Россіи нашей матушкѣ
Хоть пользовался разъ?
Пьютъ старые и малые,
Простолюдины, знатные,
Духовные, гражданскіе,
Багатый и бѣднякъ;
Пьютъ съ-горя, пьють и съ-радости,
А то и просто такъ!
Справляются ли праздники
Великіе и малые,
Иль ѣдетъ кто въ дороженьку -
Ты. водка, тутъ-какъ-тутъ!
И слезы по покойникѣ,
Свезенномъ ужъ на кладбище,
Тобою разбавляются
Въ поминкахь за столомъ;
И даже тѣ знакомые,
Которымъ до покойника
И дѣла вовсе нѣть
-Хвативъ тебя, родимая,
За общимь поминаніемъ
Прольютъ слезу обильную
Съ родными заодно.
Свершивъ обрядъ вѣнчанія
Въ приходской церкви "съ батюшкой",
Счастливые, довольные,
Невѣста и женихъ,
Спѣшать къ столу убранному,
Уставленному яствами,
Среди которыхъ скромная
Красуешься и ты!
Крестивъ младенца малаго,
И въ святцахъ имя выбравши,
Присущее, какъ водится,
Рожденія числу—
Тебя откушать, водочка,
Родню свою почтенную,
Знакомыхъ, воспріемниковъ,
Зовутъ отецъ и мать!
Хранишься ты, родимая,
Въ особыхь винныхъ лавочкахъ
Съ зеленой яркой вывѣской,
Ласкающей глаза!
Тѣ лавочки завѣтныя
Казной пронумерованы,
Какь будто въ книгѣ новенькой
Бумажные листки;
Народомь эти лавочки
Охотно посѣщаются,
И въ нихь съ утра, до вечера
Толпится Божій людъ!
Купивъ тебя, родимая,
Иной "людъ невзыскательный''
Раздавитъ стклянку малую
Тотчасъ-же на крыльцѣ,
И запрокинувъ голову,
Прямымь путемъ изъ горлышка
Начнетъ тебя съ молитвою
Сосать, сосать, сосать!
И проходящимъ кажется,
Какъ будто звѣзды яркія
Любитель астрономіи
Разсматриваетъ днемъ.
Эхъ, водка, водка русская,
Свидетельница ясная,
Прямая, неподкупная,
Всѣхъ радостей и бѣдъ!
Ты служишь вѣрой—правдою
Всему народу русскому,
Ты—скорая помощница
Во всѣхъ его дѣлахь!
Зѣло жестикулируя,
Какъ истые ораторы,
И даже отъ волненія
Привскакивая съ мѣсть,
Рѣшили наши путники
Въ союзѣ крѣпкомь, тройственномъ
Соединиться вь цѣлое,
И быть до тѣхъ въ немъ поръ,
Покуда не развѣдаютъ,
Какь ни-на-есть, доподлинно—
Кому живется весело,
Вольготно вь градѣ Вологдѣ,
При Вологдѣ рѣкѣ?
На этомъ успоившись,
Еще купили водочки,
И съ свѣтлою надеждою
Обратно поплелись.
Шли долго-ли, коротко-ли
Но воть навстрѣчу путникамъ
Фигура босонаго
Лѣнтяй-Праздношатаева
Попалась тутъ какъ-разъ.
— Намокли, други милые?
Фигура тихо молвила,
И услыхала дружное:
Такъ точно!.. Угадалъ!..
— А что-же, други милые,
Намокнуть васъ заставило?
— Ой братъ, не говори!
Такая ли заботушка
Къ намь въ душеньки закралася,
Что даже, окаянная,
Отбила отъ ѣды:
Скажи ты намъ по-совѣсти
Кому живется весело
Вольготно въ градѣ Вологдѣ
При Вологдѣ рѣкѣ?
Коль скажешь правду чистую
Въ долгу ужъ не останемся
На выпивку пожертвуемъ
Приличный гонораръ.
— Охъ, други, други милые,
Бродяги добровольные,
Вотъ слушайте, несчастные,
Отвѣтъ на вашъ вопросъ:
Скажу я вамъ пословицей;
Вы ищите топорика,
Который здѣсь за поясомъ
У каждаго заткнутъ!
Живется вольно весело,
У насъ однимъ покойникамъ
Которые на кладбище
Давно ужъ свезены.
Ни горя, ни заботушки
Не знаетъ эта публика,
Вдали отъ міра грѣшнаго
Покоясь вѣчнымъ сномь.
Услышавъ рѣчи странныя
Изъ устъ Праздношатаева
И рты совсѣмъ разинули
Товарищи мои.
— Мы думали—Управушка...
Купцы, иль обыватели...
Анъ тутъ выходитъ нѣтъ!
— Ой что-вы, други милые,
Купцу-то въ наше времячко
Живется хуже всѣхъ.
Бывало въ годы прежнія
Почтенное купечество
Торгуетъ на наличные—
Къ нему не подходи,
А нынѣ вотъ повыдохлись
Такіе-то ужъ личности,
Осталась отъ купечества
Фантазія одна.
Зато ужъ навострилися
Въ трубу летать къ поднебесью
Да шубы выворачивать,
Большіе мастера.
Не лучше други милые,
Живутъ и обыватели:
У Господа записаны
Ихъ въ книгѣ имена.
Весной и поздней осенью
Въ грязи кругомъ купаются
А въ зимушку студеную
Затылкомъ бьютъ панель.
Въ театрѣ мерзнутъ, бѣдные,
За собственныя денежки,
И день и ночь безъ устали,
Клянутъ свою судьбу.
Теперь возьмемъ управушку,
Измаялась родимая
Въ заботахъ, попеченіяхъ,
О благѣ горожанъ.
И еслибъ не управушка,
Скажите, други милые,
Кто сталъ бы съ насъ, налоги-то
Исправно обдирать?
Кто сталъ-бы наши денежки
Монеты наши кровные,
Транжирить, точно собственность
Отвѣтьте мнѣ? ну, кто?
Кто-бъ вывалилъ, почтенные,
Въ рѣку-то нашу Вологду,
Безъ всякаго смущенія
Двѣ тысячи рублей?
Все-все она почтенная,
Да и отцы—радѣтели
Съ ней вкупѣ потрудилися.
За то имъ слава, честь!
Нѣт братцы, какъ ни думайте,
А я скажу покойничкамъ
Живется вольно весело,
При Вологдѣ рѣкѣ.
Да денежкамъ утопленнымъ,
На дно родимой рѣченьки,
А больше никому!
Я кончилъ, други милые,
Давайте кушъ обѣщанный,
Пойду и ваши денежки
Въ казенкѣ утоплю!
Дядя Саша.
"Эхо", №№4-5, 1913 год.
(с) Орфография сохранена
Еще купили водочки,
И съ свѣтлою надеждою
Обратно поплелись.
Шли долго-ли, коротко-ли
Но воть навстрѣчу путникамъ
Фигура босонаго
Лѣнтяй-Праздношатаева
Попалась тутъ какъ-разъ.
— Намокли, други милые?
Фигура тихо молвила,
И услыхала дружное:
Такъ точно!.. Угадалъ!..
— А что-же, други милые,
Намокнуть васъ заставило?
— Ой братъ, не говори!
Такая ли заботушка
Къ намь въ душеньки закралася,
Что даже, окаянная,
Отбила отъ ѣды:
Скажи ты намъ по-совѣсти
Кому живется весело
Вольготно въ градѣ Вологдѣ
При Вологдѣ рѣкѣ?
Коль скажешь правду чистую
Въ долгу ужъ не останемся
На выпивку пожертвуемъ
Приличный гонораръ.
— Охъ, други, други милые,
Бродяги добровольные,
Вотъ слушайте, несчастные,
Отвѣтъ на вашъ вопросъ:
Скажу я вамъ пословицей;
Вы ищите топорика,
Который здѣсь за поясомъ
У каждаго заткнутъ!
Живется вольно весело,
У насъ однимъ покойникамъ
Которые на кладбище
Давно ужъ свезены.
Ни горя, ни заботушки
Не знаетъ эта публика,
Вдали отъ міра грѣшнаго
Покоясь вѣчнымъ сномь.
Услышавъ рѣчи странныя
Изъ устъ Праздношатаева
И рты совсѣмъ разинули
Товарищи мои.
— Мы думали—Управушка...
Купцы, иль обыватели...
Анъ тутъ выходитъ нѣтъ!
— Ой что-вы, други милые,
Купцу-то въ наше времячко
Живется хуже всѣхъ.
Бывало въ годы прежнія
Почтенное купечество
Торгуетъ на наличные—
Къ нему не подходи,
А нынѣ вотъ повыдохлись
Такіе-то ужъ личности,
Осталась отъ купечества
Фантазія одна.
Зато ужъ навострилися
Въ трубу летать къ поднебесью
Да шубы выворачивать,
Большіе мастера.
Не лучше други милые,
Живутъ и обыватели:
У Господа записаны
Ихъ въ книгѣ имена.
Весной и поздней осенью
Въ грязи кругомъ купаются
А въ зимушку студеную
Затылкомъ бьютъ панель.
Въ театрѣ мерзнутъ, бѣдные,
За собственныя денежки,
И день и ночь безъ устали,
Клянутъ свою судьбу.
Теперь возьмемъ управушку,
Измаялась родимая
Въ заботахъ, попеченіяхъ,
О благѣ горожанъ.
И еслибъ не управушка,
Скажите, други милые,
Кто сталъ бы съ насъ, налоги-то
Исправно обдирать?
Кто сталъ-бы наши денежки
Монеты наши кровные,
Транжирить, точно собственность
Отвѣтьте мнѣ? ну, кто?
Кто-бъ вывалилъ, почтенные,
Въ рѣку-то нашу Вологду,
Безъ всякаго смущенія
Двѣ тысячи рублей?
Все-все она почтенная,
Да и отцы—радѣтели
Съ ней вкупѣ потрудилися.
За то имъ слава, честь!
Нѣт братцы, какъ ни думайте,
А я скажу покойничкамъ
Живется вольно весело,
При Вологдѣ рѣкѣ.
Да денежкамъ утопленнымъ,
На дно родимой рѣченьки,
А больше никому!
Я кончилъ, други милые,
Давайте кушъ обѣщанный,
Пойду и ваши денежки
Въ казенкѣ утоплю!
Дядя Саша.
"Эхо", №№4-5, 1913 год.
(с) Орфография сохранена
Для просмотра полной версии этой страницы, пожалуйста, пройдите по ссылке.